Утренняя гимнастика

На поверхности — весёлая пародия на радиопередачу «Утренняя гимнастика», которую в СССР транслировали каждое утро: голос инструктора командует, отсчитывает такт, призывает дышать глубоко, приседать и обтираться. Но за этой безобидной физкультурной оболочкой у Высоцкого спрятан эзопов язык — диагноз общественному состоянию конца 1960-х.

Главный смысловой удар приходится на финал. Формула «Не страшны дурные вести — мы в ответ бежим на месте» обнажает механизм, которым живёт герой-обыватель: любая тревожная новость извне гасится не размышлением и не действием, а ритуальной, бессмысленной активностью. Бег на месте объявляется «общепримиряющим» — он примиряет с чем угодно, потому что никуда не ведёт. Замечание о том, что среди бегущих на месте нет ни первых, ни отстающих, читается как ирония над декларативным равенством: равенство достигается там, где никто не движется вперёд.

Второй смысловой слой — тема изоляции и идеологической стерильности. Призыв гнать прочь «влияние извне» и привыкать к новизне звучит как физкультурная рекомендация, но в языке эпохи «влияние извне» — устойчивая формула пропаганды о тлетворном западном воздействии. Точно так же растущий «в целом мире гриппа вирус» (песня написана в 1968 году, когда началась пандемия гонконгского гриппа) одновременно и медицинская реальность, и метафора заразы, приходящей из большого мира, от которой предлагают спасаться обтиранием.

Третий слой — насмешка над самим собой и над обывателем. Гимнастика названа «утром отрезвляющей» и адресована тому, кто «жив пока ещё»: это зарядка с похмелья, что естественно для спектакля о моряках после бурного загула. Ссылка на «главного академика Иоффе», якобы доказавшего, что профилактика спортом заменит коньяк и кофе, высмеивает готовность человека подкрепить любую свою привычку авторитетной научной ссылкой.

Итог: песня о том, как государственная бодрость подменяет живую жизнь, а имитация движения — само движение. Смех здесь не отменяет горечи, а делает её произносимой вслух.

Действие начинается с команды: голос невидимого инструктора велит сделать глубокий вдох, развести руки шире и не спешить — под отсчёт «три-четыре». Он обещает слушателю бодрость духа, грацию и пластику, рекомендуя гимнастику как средство общеукрепляющее и — с внезапной двусмысленностью — утром отрезвляющее, пригодное для всякого, кто ещё жив.

Дальше инструкции становятся всё подробнее и всё абсурднее. Слушателю, находящемуся у себя дома, предлагается лечь на пол и выполнять движения правильно, отогнать всякое «влияние извне», привыкать к новизне и дышать глубоко — вплоть до полного изнеможения. Оздоровительная рекомендация незаметно оборачивается формулой идеологической гигиены: чистота тела и чистота от чужих веяний оказываются одним и тем же упражнением.

Следующий эпизод — тревожная сводка о здоровье планеты: вирус гриппа вырос «в целом мире», заболевание ширится и растёт. Вывод инструктора беспощаден и комичен одновременно: слабый и хилый обречён, а единственное спасение от глобальной эпидемии — обыкновенное обтирание. Масштаб угрозы и масштаб предлагаемого средства расходятся так далеко, что рождается чистая сатира.

Затем появляется утешение для уставших: кто выдохся, пусть просто садится и встаёт, садится и встаёт — и тогда ему не страшны ни Арктика, ни Антарктика. Сюда же вставлена мнимая научная санкция: «главный академик Иоффе» якобы доказал, что спортивная профилактика заменит человеку коньяк и кофе. Авторитет большой науки призван оправдать бытовую слабость и одновременно её отменить.

Тон команд ужесточается: разговаривать запрещается, приседать полагается до упада, мрачность и хмурость объявляются недопустимыми. Тем, кому совсем неймётся, велено обтираться чем придётся и заняться водными процедурами. Дисциплина здесь распространяется уже не только на тело, но и на выражение лица — бодрость становится обязательной.

Финал переводит физкультурную инструкцию в иной регистр. Дурные вести, сообщает голос, не страшны, потому что в ответ на них все дружно бегут на месте. В этом состязании выигрывает даже начинающий, и главная красота в том, что среди бегущих нет ни первых, ни отстающих. Бег на месте назван общепримиряющим — и на этой формуле песня останавливается, оставив слушателя с образом множества людей, энергично двигающихся, не сдвигаясь ни на шаг.

Песня написана Владимиром Высоцким в 1968 году для спектакля Московского театра сатиры «Последний парад» по пьесе Александра Штейна. По сюжету её пели персонажи-моряки, приходящие в себя после бурного застолья, — отсюда и ключевое определение гимнастики как «утром отрезвляющей», и обращение к тому, кто «жив пока ещё».

Исследователь наследия Высоцкого А. Линкевич датирует самый ранний известный черновик «Утренней гимнастики» 13—14 марта 1968 года, когда автор находился в Архангельске. Самая ранняя известная фонограмма относится к началу апреля 1968 года — тогда Высоцкий показал песню драматургу Штейну. В этой первой версии ещё не было строки про коньяк: вместо неё звучало утверждение, что «спорта профилактика» заменит чёрный кофе, — упоминание коньяка и знаменитая рифма «Иоффе — кофе» появились позже.

Литературный фон песни — ежедневная радиопередача «Утренняя гимнастика», обязательный элемент советского утра, с бодрым голосом инструктора и фортепианным аккомпанементом. Отдельная примета времени — строка о выросшем «в целом мире гриппа вирусе»: именно в 1968 году в мире началась пандемия гонконгского гриппа, и злободневность этих слов была очевидна слушателям.

Прототипом «главного академика Иоффе» принято считать физика Абрама Фёдоровича Иоффе, академика и бывшего вице-президента АН СССР, которому в песне приписано заведомо анекдотическое «открытие».

Студийная запись песни была сделана в декабре 1972 года и вошла в мини-альбом фирмы «Мелодия» «Песни Владимира Высоцкого» (1974). Существует и вариант с ансамблем «Мелодия» под управлением Георгия Гараняна, вышедший на гибкой пластинке. По сведениям публикаций о песне, на пластиночной версии текст звучал с купюрами — в частности, был изъят куплет с академиком Иоффе и коньяком, тогда как со сцены песня исполнялась целиком.

Песня написана шестистишиями с устойчивой и легко узнаваемой схемой AAB CCB: две короткие строки связаны смежной рифмой, третья — более длинная — рифмуется с шестой, замыкая строфу. Первые парные строки летят быстро, «на выдохе», а длинные третья и шестая тормозят движение и дают место иронической формулировке — именно на них приходятся ключевые слова: «пластика», «гимнастика», «движения», «заболевание», «общепримиряющий».

Основа метра — четырёхстопный хорей, размер считалок, маршей и детских стишков; он задаёт командный, отбивающий такт ход. Длинные строки строфы расширяются за счёт дактилических окончаний («отрезвля́ющая», «начина́ющий», «общепримиря́ющий»), из-за чего каждая строфа завершается характерным затухающим «переваливанием» через лишние слоги — словно упражнение доводится до последнего, уже через силу, повтора.

Рифмы по большей части точные и подчёркнуто звонкие, многие — составные и каламбурные, работающие на комический эффект: «шире — три-четыре», «в мире — три-четыре», «Иоффе — кофе», «устали — сели-встали», «не надо — до упада». Постоянное возвращение рифмы на «три-четыре» превращает отсчёт в рифмообразующий каркас всего текста.

Темп исполнения — быстрый, ровный, почти не меняющийся: это принципиально, потому что равномерность и есть предмет насмешки. Музыкальный ритм совпадает с речевым почти без синкоп, и это совпадение работает на образ механической, безальтернативной бодрости; живость вносится только голосом — паузами, нажимом и ускорениями внутри строки.

Пародия и стилизация. Весь текст выстроен как речь инструктора радиозарядки: императивы («не спешите», «выполняйте», «применяйте», «займитесь»), обращение на «вы», счёт, канцелярские отглагольные конструкции. Высоцкий не комментирует эту речь извне — он говорит изнутри неё, позволяя ей самой себя дискредитировать.

Двойной голос (сказ). Лирический субъект раздвоен: официальный бодряк-диктор и просвечивающая сквозь него авторская усмешка. Комизм рождается на стыке — там, где инструктор произносит нечто, чего инструктор произнести не может: «если жив пока ещё», «если хилый — сразу в гроб».

Канцелярит и нарочитая тяжеловесность. Громоздкие причастия и отглагольные слова — «общеукрепляющая», «отрезвляющая», «общепримиряющий», «заболевание», «обтирание» — воспроизводят стиль медицинской брошюры и одновременно становятся источником смеха за счёт своей неуклюжести.

Комическая ложная авторитетность. Апелляция к «главному академику» как к высшей инстанции пародирует привычку подкреплять любое бытовое суждение ссылкой на науку.

Гипербола и снижение. Мировая эпидемия и полярные широты соседствуют с обтиранием мокрым полотенцем и приседаниями; масштаб резко падает, и в этом провале — сатира.

Звукопись. Скопления шипящих и взрывных («вдох глубокий, руки шире») имитируют дыхание и рывок, а настойчивые повторы «три-четыре» и «сели-встали» звучат как метроном.

Музыкальная сторона. Маршевый гитарный аккомпанемент в минорном ладу, ровный жёсткий бой, отсутствие мелодических изысков — музыка сама работает как «зарядка». Исполнительская манера Высоцкого — форсированный хриплый голос, рубленая дикция, утрированное скандирование команд, переходящее к финалу в нажим и почти выкрик, — превращает бодрость в напор, а напор в разоблачение. В оркестровой версии с ансамблем «Мелодия» духовые добавляют эстрадно-фельетонный блеск, усиливая эффект пародии на официальную бодрую эстраду.

«Утренняя гимнастика» стала одной из самых востребованных песен Высоцкого. По подсчётам исследователя В. А. Гаврикова, она входит в первую пятёрку по общему числу известных записей (более 200) и замыкает первую десятку по частоте исполнения — звучит примерно на 27,7 % концертных фонограмм.

Песня получила и официальное издание: студийная запись, сделанная в декабре 1972 года, вошла в мини-альбом фирмы «Мелодия» «Песни Владимира Высоцкого» (1974), а на гибкой пластинке выходил вариант с ансамблем «Мелодия» под управлением Георгия Гараняна. По сведениям публикаций о песне, пластиночная версия печаталась с купюрами — из неё был изъят куплет с «главным академиком Иоффе» и коньяком.

Первое публичное бытование песни — театральное: она была написана для спектакля Московского театра сатиры «Последний парад» по пьесе Александра Штейна. Позже звучала и в кино: в фильме «Если верить Лопотухину…» (1983) она использована за кадром в исполнении Высоцкого.

Главный след песни — языковой. Выражение «бег на месте общепримиряющий» ушло в обиход как крылатая формула и впоследствии использовалось публицистами и культурологами для характеристики эпохи застоя; строка «вдох глубокий, руки шире» стала расхожей цитатой, которой подшучивают над зарядкой и над казённым энтузиазмом.

Песня живёт и за пределами русского языка: в рамках международного поэтического проекта «Владимир Высоцкий. Новые переводы» её перевели на чукотский язык Ирина Гыргольнаут и Виктория Голбцева. Она остаётся одним из самых популярных номеров в репертуаре исполнителей Высоцкого и в любительском гитарном обиходе — простая гармония и узнаваемый ритм сделали её постоянным пунктом песенников и разборов для начинающих.

Бег на месте — центральный символ песни и её главный вклад в русский язык. Буквально это упражнение, фигурально — образ деятельности, которая имитирует движение: усилие есть, пот есть, результата нет. Эпитет «общепримиряющий» превращает упражнение в социальный механизм: он примиряет человека с дурными вестями, а людей между собой — ценой отказа от продвижения вперёд.

«Первых нет и отстающих» — перевёрнутая формула равенства. Спортивная лексика («в выигрыше даже начинающий») накладывается на язык лозунгов, и получается идеальное общество, где равенство обеспечено всеобщей неподвижностью.

«Влияние извне» — двойной образ: и сквозняк с инфекцией, от которых спасает закаливание, и идеологическое «чуждое влияние» из официального словаря эпохи. Призыв «привыкайте к новизне» в этом контексте звучит как предписание принимать перемены, не обсуждая их.

Вирус гриппа, растущий «в целом мире», — метафора внешней угрозы, глобальной и неконтролируемой, против которой предлагается смехотворно малое средство: обтирание. Несоразмерность болезни и лекарства и есть сатирический приём.

Арктика с Антарктикой — гиперболический полюс героики: два края земли оказываются побеждёнными простым «сели-встали». Так пародируется риторика подвига, обещавшая покорение любых широт.

«Приседайте до упада» и запрет разговаривать — образ дисциплины, которая захватывает не только тело, но и речь: молчащий, приседающий, обязательно небрутальный и нехмурый гражданин — законченный портрет идеального исполнителя.

Наконец, отсчёт «три-четыре» работает как символ ритма, навязанного извне: чужой счёт задаёт темп частной, домашней жизни человека, лежащего на полу собственной квартиры.

«Три-четыре» — главный рефренный элемент. Он и командный отсчёт, и рифменный якорь, и метроном текста: повторяясь в разных строфах, он связывает бытовые, медицинские и политические мотивы одним и тем же механическим счётом.

«Сели-встали, сели-встали» — удвоенный повтор, превращающий упражнение в маятник. Само устройство фразы — возвратно-поступательное, без результата — предвосхищает финальный образ бега на месте.

Мотив воды и обтирания проходит через текст дважды: сначала как спасение от мировой эпидемии, затем как занятие для тех, кому «совсем неймётся». Повтор превращает гигиеническую процедуру в универсальный ответ на любую проблему.

Мотив бодрости — от «бодрости духа» в первой строфе до запрета быть «мрачными и хмурыми» — постепенно ужесточается: то, что начиналось как обещание, к середине становится предписанием.

Мотив внешней угрозы («влияние извне», вирус в целом мире, дурные вести) нарастает от строфы к строфе, пока не разрешается в финальной формуле бега на месте — единственного предлагаемого ответа на всё сразу.

Строчка «Бег на месте общепримиряющий» звучит однократно, но по функции работает как итоговый рефрен всей песни: она вбирает в себя все предыдущие повторы и стала крылатым выражением, которым позже описывали эпоху застоя.